Югославские войны: Между социологической реальностью и националистическим мифом

Image result for Zwischen Beresina und Wardar. Landsturmbriefe und Balkanbilder.

Многие журналисты и интеллектуалы обосновано отвергали гоббсовскую презентацию Югославского кризиса как «войны всех против всех» и как обычное отражение вековой ненависти между варварскими балканскими народами. К сожалению, многие из них принесли через форточку то, что пытались вынести через дверь.


Во-первых, интерпретация Югославских войн как «мести деревни» привела к преувеличениям и недоразумениям. В своей книге «Сараево, архитектор и варвары» сараевский архитектор Иво Штраус называет обстреливающих город сербcких солдат «вооружёнными, беззубыми и немытыми дикарями», представителями специфической «едва развитой в культурном плане» социальной категории. Конечно, вполне естественно ожидать таких сравнений от человека, пострадавшего от сербских артобстрелов. Вызывает сожаление скорее то, что многие западные комментаторы превратили подобные выражения в аналитические категории.

Сравнение бойцов с необразованными сельскими варварами не было привычкой нескольких интеллигентов-пацифистов. Жители Сараева сами противопоставляли мирное городское население раю с дикими папаками c окружающих город холмов. Подобное отношение к врагам выражали и сами солдаты: сербы называли мусульман балиями, а мусульмане сербов – влахами. Врага превращали в кочевника, чуждого городу и цивилизации. Противостояние «цивилизованного» города и «варварской» деревни привело не только к разговорам сараевских интеллектуалов с гостями города, но и к различным способам выражения классовой неприязни и военным дискурсам.

Тяжело полностью проигнорировать связь между корнями Югославских войн и горными сельскими районами на территории бывшей Югославии. Многие полевые командиры были выходцами Динарских Альп и эти регионы стали первыми центрами националистических партий и их вооружённых формирований. Югославский конфликт сопровождался агрессией против городских центров и символов их урбанизма, например во время преднамеренного разрушения Вуковара в Хорватии, или осады Сараева и Мостара в Боснии и Герцеговине. Но даже состояние многих боснийских и хорватских деревень, сравнимое с разрушениями Мостара и Вуковара – уже неплохое доказательство неактуальности тезиса о «мести деревни».

Динко Томашич и племенная культура

С момента публикации «Балканского полуострова» – одного из основных исследований о Балканах, написанного сербским географом Йованом Цвийичем (1865 – 1927), противопоставление города и деревни, или, если быть точнее, равнин и гор, глубоко укоренилось в социологических и этнологических работах о регионе. Поэтому не удивительно, что оно попало и в анализы Югославских конфликтов.

Хорошей иллюстрацией данного феномена является популярность в Хорватии социолога Динко Томашича (1902 – 1975), чьи основные работы концентрируются на оппозиции двух «культурных типов» балканского общества: племенной культуры, структурированной вокруг рода и племени и являющейся характерной особенностью «горных животноводов» и кооперативной культуры, основанной вокруг задруги (быта, организованного как неделимая экономическая единица), характерной для крестьян равнин.

В опубликованной в 1936-м году статье под названием «Племенная культура и её современные остатки», Томашич анализирует роль племенной культуры в насильственных практиках балканских народов и ф формировании балканских национальных государств. По его словам, сила и подвижность динарских народов объясняет как «племенная общественная организация привела к бандам мародёров и воинов, и почему ношение оружия стало синонимом мужественности и героизма, а хищения и преступность – доминирующей социальной ценностью.» По его версии, поклонение насилию, уделяющее особое внимание мифическим гайдуками и ускокам (социальным бандитам), возникло в результате патриархальной и племенной культуры динарских населений, и вскоре стало доминировать общества и государства Балканского полуострова.

Он утверждает, что гайдуки, чьей «единственной целью были мародёрство и грабёж», всё же использовались европейскими державами как «поборники идеологии и основатели государств» против Османской империи. «Гайдукам выдали флаги с крестами, а их лидерам – моральную и материальную поддержку для начала так называемых национально-освободительных восстаний.» После монополизации государства и его военного аппарата, Динарское население продолжило использовать свой опыт контрабанды для захвата торговой деятельности, и навязало своё экономическое и культурное господство на крестьян равнин и городскую буржуазию. Томашич обвиняет племенную культуру в авторитарности и нестабильности созданных в XIX веке Балканских государств, и этим же объясняет сербское доминирование за время Второй или Первой мировой войны, плюс, расширяя поле своего расследования, победу коммунистической идеологии в России и Восточной Европе.

С войной и насилием во время войны в бывшей Югославии, анализы Томашича вновь возродились в работах многих хорватских социологов. В 1992-м году Александр Стулховер опубликовал в журнале «Социальных Исследований» работу под названием «Предсказание войны? Этно-социология Динко Томашича.» Спустя несколько месяцев, этот же журнал посвятил Томашичу целый выпуск. Уже в 1993-м, три хорватских социолога Степан Мешторович, Славен Летийа и Мирослав Горета опубликовали в США книгу под названием «Привычки балканского сердца», посвящённую изучению влияния «социального характера» на различные формы посткоммунизма в Центральной и Восточной Европе. Анализируя Югославские войны, авторы ссылаются на Томашича, и тоже выделяют различия между космополитическим городским характером и мирными равнинами, и «властолюбивым, агрессивным» характером гор, олицетворённым сербами и черногорцами. В этом контексте легко объясняется и сербская агрессия против Хорватии:

«Хорошо известно, что и сербы и черногорцы придерживаются культа воина. Они преобладали среди полиции и в вооружённых силах. Они обычно владеют оружием и, как часть своей мачистской системы ценностей, занимаются охотой. В Югославии они известны своим упрямством, вспыльчивостью и эмоциональной неустойчивостью.»

 Социологическая реальность и националистический миф

Мештрович, Летица и Горета ассоциируют динарский характер исключительно с православным населением и потому воспринимают югославский конфликт как столкновение двух религиозных культур. Они отмечают, что «граница между Востоком и Западом проходит примерно по нынешней границе между Хорватией и Сербией, также известной под названием Краина», и что именно на этой территории проходили «самые ожесточённые бои 1991-го года и битвы других войн на Балканах». По их мнению, война в Хорватии ничто иное, как противостояние двух культур: западной католической (в данном случае хорватской и словенской) и восточной православной (сербской и черногорской).

«Католическая церковь продолжила свою универсальную и во многих отношениях ещё средневековую культурную базу, которая, тем не менее, безусловно западная. Именно поэтому словенцы и хорваты начали первые антикоммунистические восстания 1989-го года, проголосовали за демократию, обычно предпочитают плюрализм и желают стать частью Европейского сообщества (...). С другой стороны, Сербия и Черногория находятся в орбите восточных культурных ценностей. У них, как правило, тесные связи с Россией, и после отвержения ими демократической идеи во время выборов они являются нео-коммунистами. Православные или мусульмане, им близка пирамидальная иерархия власти и милитаризм.»

Данное изложение Югославского кризиса, из которого магическом образом полностью исчезает Босния и Герцеговина (не стоит забывать, что Краина расположена и на границе между Хорватией и Боснией-Герцеговиной) как минимум упрощено. Культурологические гипотезы, анализирующие посткоммунизм сопоставлением демократической Центральнуой Европы против авторитарной и хаотической Восточной Европы, уже не раз подвергались критике Милицы Бакич Хейден. Но стоит подчеркнуть и ещё один факт: динарское население не является исключительно сербским или православным, а связь динарских населений с военными лидерами Югославских войн не ограничивается сербами. Ничто не доказывает это лучше, чем роль герцеговинских хорватов в Восточной Славонии или аналогичная роль мусульман Санджака в Сараеве. Поэтому, когда Мештрович, Летица и Горета устанавливают границу между Западной и Восточной культурой в Меджугорье – местом католического паломничества в западной Герцеговине (и оплотом хорватских боевиков) – остаётся только улыбаться.

Тенденция «этнизировать» особенности балканской социальной и культурной реальности не нова. Этим занимались и Томашич, и его предшественники. «Культурные типы» Томашича – не более чем интерпретация «психологических типов» Цвийича в «Балканском полуострове.» Однако для Цвийича «патриархальная культура динарского типа» является не низшей степенью цивилизации, а наоборот возмещающей, по сравнению с низшей и рабской «раей» равнин и вырождающимся после нескольких поколений городским населением. Цвийич восхваляет боевые навыки динарского типа, воплощённые гайдуками, ускоками и мстителями, служившими во имя «свободы и независимости всех земель исторически принадлежавших государству Сербскому, и населённых бедной раей –народом, угнетённым своей же расой.»

Освободитель Цвийича сильно отличается от хищника Томашича, но Цвийич и Томашич используют этнические и национальные термины для объяснения отношений между городами, равнинами и горами. Оправдание данным анализам можно найти в истории югославского пространства: этническая принадлежность, географическое местоположение и социальный статус действительно были взаимосвязаны и в Османской, и в Австро-Венгерской империях. Но данные анализы являются не более чем идеологической интерпретацией исторической реальности, и связаны с антагонизмом и национализмом в регионе. Цвийич, например, был одним из главных идеологов сербского национализма, а Томашич был близок к Хорватской крестьянской партии. Мусульманский национализм во время войны в Боснии аналогично распространялся с интерпретацией конфликта как противостояния «городской цивилизации» мусульман против «варварского и племенного» менталитета сербов. Последний пример является третьим способом распределения атрибутов гор, равнин и городов: тут племя является «славянской, сельской и патриархальной задругой», а «старый боснийский чифтлук» – городским институтом.

Состояние природы Гоббса или ибн-халдуновская асабия?

Сосредотачиваясь на динарских населениях «захвативших власть над местными городскими районами и сумевших консолидировать её распространением религиозной, националистической или партийной идеологией», Томашич сводит историю балканского общества к трагическому рецидиву «конфликта между крестьянином, пастухом и горожанином». Данная концепция близка асабии Ибн-Халдуна – солидарной группы, основанной на кровных связах или лояльности.  Раскол между городом, равниной и горами отражает ибх-халдуновскую оппозицию между хадарой («жизнью на огороженных пространствах») и бадавой («жизнью на открытых пространствах», кочевничеством).

Ибн-Халдун ближе к Цвийичу, чем к Томашичу, потому что асабия для него – регенерирующий для государства фактор. И для Томашича, и для Цвийича племя существует задолго до государства и за его пределами. Ибн-Халдун считает его обычным инструментом в отношении городов, равнин и гор, и поэтому ставит государство (даулу) в центр отношений между бадавой и хадарой, называя его главной причиной действий асабии. Азиз Аль-Азмех справедливо подчеркнул, что «без государства, понятие асабии излишне, вне зависимости от «её реального существования». Само понятие зависит от потребности в существовании концепции государства, и сможет существовать лишь вместе с данной концепцией, либо поблизости.»

Поэтому, для понимания социальной базы Югославских войн, необходимо поставить государство в центр данного анализа. Ибо, вопреки представлениям явных или скрытых гоббсовских анализов этого конфликта, реалии динарского населения, его племенная организация и культура насилия не должны анализироваться без учета их отношения с государством.

Гайдук и государство: культура военных границ

В истории югославского пространства, горы часто становились убежищем против имперских держав. Примером этому являются автономия Черногории в Османской империи, или преобладание православного населения и католиков в отдалённой, и поэтому почни не исламизированной, Герцеговине. Горы были стратегической позицией или границей, как например Цазинская Краина (в районе Бихача в Боснии), где на новоиспеченных границах Османской империи в 17-ом веке сконцентрировалось мусульманское население Славонии и Далмации, или Книнская Краина (регион города Книна в Хорватии), где бежавшие от этой же империи сербы стали охранять границу с австро-венгерской стороны. Влияние империй на распределение динарского населения по сей день отражается периферийным положением тех же сербов Краины, хорватов Герцеговины или мусульман Санджака, и т.д.

Империи не просто перераспределяли населения, но и использовали свои формы социальной организации и насильственные практики. Сопротивление черногорцев против Османской империи было связано с прочностью племенной структуры, сопровождалось налётами и грабежами соседних провинций. Но и расширение самой Османской империи связано с аналогичными племенными структурами и хищническими методами, доказательством чему являются арматолы и прочие вспомогательные подразделения, набранные из различных кочевых племен Балканского полуострова. Власти империи контролировали и облагали налогом завоёванные населения, опираясь на их же внутренние племенные и местные структуры, и тем самым способствуя их дальнейшему укреплению.

Аналогичное отношение между центром и периферией существовало и в военной организации Османской империи. Центральной силой были янычары, которые попадали сюда из периферии через систему девширме (взимание христианских детей в провинциях империи, для их дальнейшего образования в Стамбуле и связи с центральной властью путем выплаты зарплаты). Периферийной же силой были сипахи, которые отвечали за провинциальные войска и вознаграждались тимарами – землями и налоговыми льготами. После Карловицкого договора и территориальных потерь, данная система превратила Боснию в самую настоящую систему военных границ, зависящую от управителей-капетанов, чьи расширенные военные и юридические полномочия объясняют силу боснийских видных деятелей.

Одновременно, Австро-Венгерская империя создала собственную систему военных границ, заметно отличающуюся от османской. Она была основана не на военной аристократии, а на массах солдат-крестьян. Новые территории получили особый статус военных границ, а бежавшие от Османской империи сербы стали отвечать за защиту этих территорий, за что получали расширенные экономические и военные полномочия.

Именно в данном контексте можно понять отношения между военным аппаратом Империи и динарскими гайдуками. Слова гайдук и ускок олицетворяют центральный феномен в истории югославского пространства – социальный бандитизм. Гайдуки – нередко бывшие крепостные, бегущие от фискального давления Османских или Автро-Венгерских властей, уходили в горы, и создавали вооружённые банды во главе со своим воеводой. Отделены и свободны от контроля империй, они могли «прыгать» от империи к империи, ради контрабанды или грабежа. Само слово ускок произошло от сербскохорватского скок – прыжок. Антигосударственное насилие гайдуков и ускоков быстро распространилось и получило центральное место в динарском эпосе.

На самом же деле отношения гайдуков и ускоков с имперской властью были не так просты. В приграничных районах, и во время военных кампаний, гайдуки нередко становились членами вспомогательных войск делий на стороне Османской империи, пандурами или фрайкорами на стороне Автро-Венгрии, за что вознаграждались правом на прямое хищничество (раздел добычи) или на косвенное хищничество (деление земли). Интеграция гайдуков в военный аппарат подтверждается использованием терминов гайдук и воевода в нескольких статутах, предоставленных сербскому населению на австро-венгерских границах.

Расположенное на границах двух империй, югославское пространство характеризуется постоянными переходами от восстания против государства к службе государству, и даже сам Томашич отмечает, что «пограничные районы со слабой администрацией, в которых противостояли две или больше сферы влияния, особо благоприятны для деятельности гайдуков. Если районы уже населены склонными к грабежу и похищениям представителями племенной или кочевой культуры, обычным явлением становятся объединение и пересечение границ. Власти это терпят, а когда находятся в ситуации открытой или скрытой конфронтации, даже поощряют, чтобы разрушить авторитет вражеского государства и способствовать военной операции.»

Поэтому племенная культура Томашича связана с пограничной культурой, в которой немаловажную роль играет и государство. Кроме того, региональный термин «Краина», который Мештрович, Летица и Горета превращают в культурный барьер, существует с обеих сторон хорватско-боснийской границы (в Книнской Краине в Хорвати, Цазинской Краине и Босанской Краине в Боснии, и происходит от термина «военная краина», в переводе означающего… военная граница.

Традиция, модернизация и «ретрадиционализация»

Утверждая, что «источники данных государств можно найти в индивидуальных особенностях стремящихся в власти скотоводов-хищников и военных, чьи особенности почти не изменились за века», Томашич не просто упрощает запутанные отношения, долгое время связывающие племенную культуру и государственный аппарат на Балканах. Он не учитывает социально-экономическую и культурную модернизацию региона в течение XIX и XX веков. Аналогично, анализы динарского менталитета или «мести деревни» не принимают во внимание быструю модернизацию югославского региона на протяжении последних десятилетий, преднамеренно игнорируя дисбалансы и противоречия, и по сути не уточняя о какой же мести идёт речь.

Трудно полностью противопоставить городскую культуру одной или нескольким сельских культурам в стране, где в 1948-м году 73% населения жило от сельского хозяйства, и лишь 27% в 1981-м. Сорок лет ускоренной модернизации и урбанизации сдвинули традиционные антагонизмы между городом и деревней в центр самих городов, поставили под угрозу баланс городской социальной системы и нарушили структуру сельской. Вероятно это и объясняет, почему такие города как Мостар и Сараево стали центрами конфликта с 1992-го до 1995-го, но остались относительно нетронутыми во время Второй мировой. Объясняет это и почему боевики в первую очередь привлекали именно новоиспечённое городское население, не нашедшее своё место в городской экономике и культуре, в то время как городские элиты поддерживали в основном пацифистские движения.

Дисбалансы модернизации югославского общества с 1960-х спровоцировали его «ретрадиционализацию». Выражалось это национализмом или коммуналистскими практиками в политике, и оживлением клановой и родственной солидарности. Изолированы от экономической модернизации и находящиеся за пределами своих национальных республик, динарские группы первыми начали использовали эту солидарность, захватывая части государственного аппарата (сербы Краины в хорватской полиции), облегчая свою миграцию за рубеж (например, герцеговинские хорваты в Северной Америке, или мусульмане Санджака в Германии), и обеспечивая себе контроль над организованной преступностью.

Описывая типичного добровольца в Сербском движении четников под руководством Воислава Шешеля, независимая газета «Борьба» пишет в ноябре 1993-го года:

«Ему примерно тридцать – тридцать пять лет. У него диплом техникума, работа, как минимум один ребенок и неудачный брак. Большинство добровольцев – сельского происхождения, но живут в городах средних размеров (например в Смедереве и Лесковце). У одного из десяти добровольцев уже были серьезные проблемы с законом (тюремные сроки), а некоторые пошли на фронт сразу после выхода из тюрьмы. По непроверенной информации, заключённым обещают сокращение срока заключения, если они согласятся присоединиться к добровольцам.»

Таким образом, племенная солидарность сыграла свою важную роль в формировании вооружённых бандформирований Югославского конфликта не потому, что порождалась высоко в горах Динарского хребта, а потому, что распространялась через щели неосвоенной модернизации, и расширялась в «глобальную деревню». Лучшей иллюстрацией этого феномена является роль герцеговинской диаспоры в финансировании хорватских боевиков. Неоднозначная реальность ополченцев, расположенных на полпути между деревней и «глобальной деревней», наблюдается и в их символических «постановках». Например, спецподразделения полиции Республики Сербской Краины назывались «Книнджами» – от названия столицы самопровозглашённого государства города Книн, и «Черепашек Нинзя» из японского мультфильма. Мусульманские военные ополчения в начале войны назывались «Зелёными беретками» по аналогии с черной береткой – традиционным головным убором мусульман после запрета турецкой фески в 1950-м году, и со спецподразделениями Армии США.

Фольклор ополченцев как изобретение традиции

Во время войны в Югославии, многие боевики и бойцы спецподразделений имитировали внешний вид героев североамериканского кино (Рей-Бен, безрукавки, футболки, патроны на шее). Иранские пасдараны вдохновили мусульманские бригады на зеленые повязки со строками из Корана. Лишь некоторые из сербских ополченцев, по их словам принадлежавших к движению четников, по-настоящему имитировали внешний вид гайдуков – отращивали бороду, длинные волосы, носили меховую шапку. Чаще всего, националистическая мобилизация в Сербии была связана с возрождением эпоса и «фольклоризацией» политической лексики и символики. Например, Воислав Шешель лично присвоил звание «воеводы» своим заместителям, а Желько Ражнатович – военный барон, более известный под прозвищем «Аркан», отпраздновал свой брак с сербской турбо-фолк певицей Светланой Величкович-Цецой в традиционных черногорских костюмах, пуская пулемётные очереди в небо.

Тенденция имитировать символику гор стала отличительной особенностью сербских ополченцев, хотя использовалась и другими участниками конфликта. Первый хорватский Министр обороны Симе Джодан, восславлял жителя динарского региона как «человека храброго, откровенного, склонного к рыцарским подвигам, а не к подлости». Важно отметить ещё и то, что гусле – традиционный струнный инструмент для песен динарского эпоса – на войне стал атрибутом сербских бойцов как в сербских, так и в боснийских мусульманских комиксах времён войны. Просто в первом случае инструмент символизировал сербский героизм, а во втором – сербский примитивизм.

Опять же, «этнизация» горной атрибутики ошибочна: гусле были инструментом всех динарских народов, а эпос стал частью военного фольклора только после его «переизобретения» Академией наук, в литературных кругах, или футбольными фанатами. В символичном представлении ополченцев, герои и события гор не являются пробуждением коллективной памяти, а изобретением традиции, и поэтому они связаны с теми же идеологическими конструктами, как и типологии Цвийича и Томашича. Бандформирования на территории Югославии отражали особый аспект модернизации: создание современных национальных государств. Как и периодическое обновление городской элиты – часть более широкого процесса урбанизации, повышение этих бандформирований вписывалось в непрерывный, но незавершённой процесс политической модернизации.

Четники: от гайдуков до сотрудников вспомогательной полиции

Военные практики Османской и Австро-Венгерской империи, в методах приёма нередко напоминающие современных ополченцев, были связаны с косвенной монополией на осуществление легитимного насилия, характерного для имперских политических систем. Кризис империй и появление современных национальных государств, как в югославском пространстве, так и на Балканах в целом, сопровождались изменением способов и сфер осуществления этой монополии. И национальные восстания и Балканские войны были лишь этапами этих изменений, а Первая мировая война стала их исходом или кульминацией. Во время восстаний и войн, новые национальные государства тоже опирались на подобные современным формирования, лучшим примером чего является движение четников и его отношение с Сербским государством и националистическими организациями.

Созданное в 1815-м году после восстания под руководством бывшего гайдука, Сербское государство впервые организовало вооружённые силы, опираясь на крестьянское ополчение, чьи бойцы сами обеспечивали себя оружием и формой. После поражения модернизированными войсками Османской империи в 1976-м, несмотря на помощь панславистов-офицеров из России и добровольцев Гарибальди, бойцов постепенно заменили настоящей армией с профессиональными солдатами. Но для своего расширения Сербия по-прежнему использовала помощь добровольцев со всего югославского пространства и поддерживала восстания за пределами своих границ. Повстанческие сети были созданы в 1860-х Министром внутренних дел Ильей Гарасаниным и с 1911-го руководились организацией «Единство или смерть» (более известной под названием «Черная рука»). Организация, созданная военнослужащими сербской армии и управляемая капитаном Драгутином Димитривиечем-Апис,  считается главным организатором убийства эрцгерцога Франца Фердинанда в Сараеве 28-го июня 1914-го года членами революционной организации «Молодая Босния». По сути государство в государстве, «Черная рука» раскололась в 1917-м году по приказу регента Александра и с помощью другой организации, называющейся «Белая рука».

Запутанная структура повстанческих сетей, добровольцев и националистических организаций уже существовала к появлению в XX веке движения четников – группе нерегулярных вооружённых сил, имеющих отношение к сербскому национализму. После Македонского восстания в 1903-м году, Cербское государство стало поддерживать создание вооружённых групп на старой территории, называемой сербскими националистами «Старой Сербией». Под руководством студентов-националистов, бывших офицеров или местных гайдуков, банды следовали образцу гайдуцких банд, и использовали их терминологию для названия своей партизанской войны (четованье) и своих солдат (четники). Так родилось движение четников.

Использование четников продолжилось во время Балканских войн и за время Первой мировой войны.  К тому времени термин «четник» уже потерял своё первоначальное социальное значение и получил национальный оттенок, тем самым показывая, как движение четников находилось в переломном моменте между насилием в отношении государства и государственного насилия. Это же касалось и добровольцев в специальных единицах сербской армии, присоединившихся к националистическим организациям на османских или австро-венгерских территориях, или привлечённых обещаниями земли и грабежа.

Армия созданного в 1918-м году Государства сербов, хорватов и словенцев состояла из офицеров бывших сербских и черногорских войск, и контролировалась «Белой рукой». Но первое Югославское государство встретилось с серьёзными трудностями при попытки установить власть над своими территориями. Отказ несербского населения от призыва и налогов привело к нескольким вооружённым восстаниям (крестьянская жакерия в Хорватии, племенные восстания в Черногории, борьба албанских качаков и македонских комитаджей в «Старой Сербии»).  Государство вновь обратилось за помощью к организованным в жандармерии или единицы «национальной гвардии» четникам. Формирования оказывали жестокие репрессии, нередко сопровождающиеся грабежам и незаконным присвоением земель. Объединения ветеранов-четников играли важную роль в политической жизни королевства как штрейкбрехеры или во время избирательных кампаний.

Отношения между государством и движением четников иллюстрируется Пунишей Рачич, президентом «Ассоциации сербских четников Петар Мрконич за Короля и Отечество». Родившийся в черногорском клане Васоевичей, Рачич присоединился к четникам во время Балканской войны в Македонии. Он был членом «Белой руки» и принимал участие в ликвидации капитана Димитриевича-Аписа в 1917-м году. После 1918-го, Рачич организовал восстания католиков в северной Албании, перед подавлением качаков в западной Македонии. Став богатым землевладельцем, он был избран в депутаты в 1927, и прославился, убив 20-го июня 1928-го года в парламенте Степана Радича, президента Хорватской крестьянской партии.

Насилие против государства, насилие для государства

Пример Пуниши Рачич показывает, как движение четников постепенно перешло от повстанческой деятельности за пределами Сербии к репрессивной деятельности внутри югославских границ. Случай также показывает, как государственное насилие породило насилие против государства, в конечном итоге ускорив процесс распада первого югославского государства. Убийстро Радича ухудшило отношения между сербами и хорватами и 6-го января 1929-го года привело к установлению диктатуры при поддержки Югославской армии, ассоциаций ветеранов движения четников и молодёжных националистических организаций, таких как Сербской национальной молодежи. В том же году Хорватская крестьянская партия организовала военизированные формирования «Гражданская оборона», а Хорватская партия правых, под управлением Анте Павелича и при поддержке итальянских фашистов, основала движение усташей. Как и движение четников в начале 20-го века, усташское движение утвердилось в динарских регионах, особенно в восточной Герцеговине, где при поддержке враждебно настроенного к призыву и налогам местного населения, организовало серию террористических атак против полицейских участков и правительственных зданий.

До 1929-го года термин усташа буквально обозначал «мятежник» и не имел национальных коннотаций. Термин встречался и в сербских документах со времён Балканских войн.... как синоним для четников! Националистическим и хорватским он стал только после появления движения усташей в 1929-м году и создания Независимого Государства Хорватии в 1941-м. После развала первой Югославии и создания в апреле 1941-м державами «Оси» НГХ, Павелич стал руководителем нового государства-коллаборациониста. «Гражданская оборона» превратилась в местные силы обороны «домобранство» новообразованного государства, а усташи стали сотрудниками спецподразделений, занимающихся истреблением сербского населения. Бегущие в горные район сербы присоединялись управляемым бывшими офицерами армии Югославии четникам. Роли полностью поменялись: Андрия Артукович, прославившийся после атаки полицейского участка в городе Брушани в 1932-м году, стал Министром внутренних дел НГХ, а полковник армии Югославии Дража Михаилович возглавил «террористов» четницкого сопротивления.

Переход от государственного насилия к насилию против государства не ограничивается лишь Сербией. Четникам уже приходилось сражаться против болгарских комитаджей, греческих андартов, османских башибузуков во время Балканскох войн. Во время Первой мировой, четники в Боснии-Герцеговине сражались с «Корпусами обороны» из хорватского и мусульманского населения. Во время неистового столкновения всех националистических идеологий на югославском пространстве за время Второй мировой, обилие группировок достигло кульминационного момента: теперь в войне принимали участие не только четники и усташи, но и партизаны Тито, плюс огромное количество словенских, хорватских, мусульманских и албанских ополченцев.

Несмотря на свою революционную идеологию, партизанское движение отлично вписывалось в реалии и закономерности распада Югославского государства. Организация отражала различия между двумя видами бригад (местных бригад с одной стороны, и мобильных и политизированных «пролетарских бригад» с другой). Его финальный успех объяснялся в том числе и возможностью поглотить целые подразделения четницкого движения и других коллаборационистских группировок. Результат милитаризации и институционализации партизанского движения – Югославская народная армия, через пятьдесят лет снова приняла участие в изменении структуры югославского пространства, и им же была поглощена. Появились три сербские армии и множество группировок, воюющих против армий и ополченцев под управлением хорватов или мусульман – бывших военнослужащих армии Югославии.

Рецидив ополчения и неполное государство

Исторически сложилось, что югославское пространство характеризуется запутанной и постоянно меняющейся конфигурацией политического насилия против или за государство. Данные структуры отражают новейшую политическую историю Балканского полуострова, с противоречивой и незавершённой конституцией современного государства: монополия легитимного насилия хрупка, территориальные и институциональные границы неясны. Это особенно верно для Югославии – единственным на Балканах многонациональным государством после Первой мировой войны.

После Югославских войн 90-х, запутанные и постоянно меняющиеся отношения между государствами, самопровозглашёнными республиками и ополчениями показали неопределённости институциональных и территориальных границ государств бывшей Югославии. Неопределённость эта отражалась в предшествовавших развалу федерации отношениях федеральных и республиканских учреждений, армии Югославии, территориальных сил обороны, спецслужб и организованной преступности. Неопределённость пережила консолидацию новых национальных государств и милитаризацию вооружённых сил, о чем доказывает постоянство военизированных формирований и ополченцев в Сербии, Боснии-Герцеговине и Хорватии. В данном контексте, ополчения являются важнейшим инструментом для изменений государственных реалий, и прочным симптомом незавершённости государства.

Очевидно, что ополчение использовали социальные практики народов региона, в первую очередь динарского населения. Примером тому можно считать владение и экспонирование оружия, кодексы крови и чести, племенная солидарность. Но анализ ополчения как «возвращения общества» означает изменение реальности и целей ополченцев. В бывших Балканских войнах и в современных конфликтах Югославии, ополченцы и военизированные формирования компенсировали трудности государства в отправке населения на фронт. Например, группировки Ражнатовича-Аркана или Воислава Шешеля появились осенью 1991-го после провала попытки мобилизации в Сербии.

В характерном для югославских территорий несоответствии между государством и обществом, ополченцы находятся на стороне государства. Они занимаются организацией провокационных действий, сеют страх и недоверие среди населения, отрывают местных бойцов от своего села для создания территории, занимаются изгнанием людей, чья этническая идентичности не соответствует этой территории. Ополченцы – лишь инструмент создания государства-нации, отброшенные национализмом в глубину балканского общества. Это не случайная интеллектуальной ошибка, а настоящая политическая мистификация.

Автор: Ксавье Бугарел
Перевод: Ева Самсонова




E S

Post a Comment

Instagram