Культурное наследие как первая жертва конфликта в бывшей Югославии



Эксплуатация культурного и национального населения для укрепления коллективной солидарности – давно проверенный способ в период развития национализма, формирования новых государств до и во время военного конфликта. Если существующее наследие не достаточно отвечает для той или иной цели – его нередко искажают или просто напросто выдумывают. Практика позволяет легко объединить одну группу и настроить её против другой.

Атака на культурное наследие во время югославского конфликта – один из лучших примеров этого феномена. Помимо гражданской и религиозной войны в Югославии была и «война культурного наследия», которая началась задолго до того, как просвистела первая пуля.  В Боснии и Герцеговине первой жертвой этого конфликта стала боснийская традиция и культурное разнообразие. Чистка довоенной музыки доминировала культурную политику воющих сторон и сгребала под себя всё – от популярной музыки, до фольклора и даже народных инструментов.

Традиция использовалась как культурное оружие против «врага» и одновременно являлась одним из катализаторов нарастающего конфликта. Она неплохо мобилизировала население и продвигала идею культурной идентичности и патриотизма. Были случаи когда во время войны в Боснии музыку нередко играли через колонки, направленные на вражеские линии. Объединяя население вокруг идеи общего исторического населения одной из групп как доказательства национальной идентичности и отличия от другой группы, выдуманная традиция стала оружием и пропагандой этого разрушительного конфликта. Одновременно, любые формы какой-либо общей истории — то есть истории, не имеющей отношения ни к сербам, ни к хорватам, ни к мусульманам, а являлась частью общего сербского, хорватского, мусульманского прошлого —  стирались из общественного дискурса.

Политика и культура

Радио и телевидение стали центрами этой пропагандистской «чистки». Регионы унаследовали здания, оборудование и персонал. В мусульманском на тот момент Сараево работал персонал всех трех национальностей, но так как учреждение находилось под контролем мусульманского правительства, то сотрудники многих СМИ были вынуждены представлять их интересы и во время работы. Так например телевизионная станция Hayatt принимала только представителей мусульманского населения страны и целевой аудиторией этой станции были бошняки. сараевская газета Oslobođenje меньше всех поддалась давлению и в ней, как и до войны, работало самое большое количестко журналистов разных национальностей. Работники станций сербского Пале около Сараево были сербами, и некоторое время их даже пытались обязать использовать екавское произношение, которое используется в основном сербами из Сербии, вместо иекавского, на котором говорят боснийские сербы и большинство жителей Боснии и Герцеговины вне зависимости от национальности и религии. [1]

Политизация наследия

Не обошлось и без фольклора. Сербы называли мусульман турками, а те, в свою очередь, звали сербов четниками. Хорваты, конечно, снова стали усташами. Таким образом, враг автоматически воскресал из прошлого и переходил в настоящее, война становилась лишь продолжением прошлых конфликтов, получала свою новую жизнь и вместе с ней – новое назначение и оправдание. Убивать сербов, хорватов или бошняков было не всегда просто, а вот мстить четникам, усташам и туркам стало гораздо легче.

Во время югославских войн, члены спецподразделений нередко имитировали внешний вид героев из американского кино (Ray-Ban очки, майки без рукавов, итд.). Мусульманские бригады нашли свое «вдохновение» в иранских зелёных полосках со стихами из Корана вокруг головы. [2]  Многие сербские ополченцы старались полностью имитировать внешним видом сербского четника или гайдуков – национальных героев гор, которые когда-то боролись с турками. Длинные бороды, волосы, меховая шапка и, конечно, эпические песни и фольклоризация политического и военного пространства. Большинство песен традиционными, конечно, не являлись – достаточно было иметь схожий с народными героями вид, использовать народный инструмент и петь про актуальные на тот момент темы: о войне, турках, предателях, или даже о хитрых планах Запада. 

Интересно, что термины эти нередко с гордостью использовались и самими группировками. Например, сербский политический лидер Воислав Шешель лично присвоил себе звание Воеводы. Динарский менталитет героев гор стал символом сербского героизма сербов, и примитивизма врага для бошняков и хорватов.[3]

Роль тут сыграло и то, что во временя Османской империи в городах жило в основном мусульманское население. Сербы, в большинстве своем, жили по сёлам вокруг города и в горах, и с точки зрения «настоящего» патриота и героя, они непременно должны были гордиться этим прошлым. Сравнение эти не имели никаких оснований, потому что уже в Югославии Сараево был заполнен как мусульманским, так и сербским и хорватским населением, а мусульмане жили в сёлах как это делали и сербы, и хорваты. 

Манипуляция затронула и народную музыку. Похожую тему отлично охватывает трагикомичный документальный фильм Аделы Пеевой «Чья это песня?» из Болгарии. Адела отправляется в путешествие по Балканам в поисках источника песни, которая поётся в Турции, Греции, Македонии, Албании, Боснии, Сербии, Болгарии, была использована как песня о любви, религиозная песня и даже как песня, разжигающая боевой дух. В каждой стране люди утверждают, что это именно их народная песня и что придумал её именно их народ. Источника песни Адела так и не находит, зато находит много слепой ненависти и стереотипов.

Изменения затронули и шоу бизнес. Многие югославские исполнителы были вынуждены выбирать одну из сторон конфликта. Того, кто по какой-то причине решил уехать из страны и отказался впадать в националистическую истерику, еще долгое время называли предателями. Некоторые исполнители, чьи довоенные песни не имели к патриотизму и национализму ни малейшего отношения, даже изменили свой репертуар, чтобы успешно удовлетворить потребности населения в центре националистической эйфории. [4] Популярные певцы, актёры, нередко давали комментарии, за которые потом пришлось платить карьерой. Большинство из этих высказыванй не забыты по сей день. Те, кто не захотел выбирать сторону или комментировать события, нередко уезжали из страны и пропадали на несколько лет.

Во время создания новой традиции эксплуатируется и уже существующая. Народный инструмент «тамбурица» стал символом хорватского патриотизма, хотя на нем играет и сербское население Хорватии. Сложное и довольно разнообразное общество Боснии и Герцеговины и национальное наследие этого общества были искусственно разделены на три чётко определённых понятия: мусульмане, сербы, хорваты. Не удивительно, что эти чёткие границы не всегда подходили под существующие реалии многокультурного общества и людей, которые на протяжении веков делили традиции и фольклор. Так, например, боснийский севдах или севдалинка стала исключительно мусульманской песней и символом мусульманской самобытности, религии и корней мусульман в Боснии и Герцеговине. Только во время Боснийского конфликта солдаты Армии Республики Боснии и Герцеговины увидели 240 исполнений севдалинки. И хотя исторические корни у этого жанра традиционной музыки несомненно восточные (само слово «sevdah» произошло, вероятнее всего от турецкого слова «sevda», что значит «любовь»), во времена Югославии она считалась национальным достоянием всей Боснии и Герцеговины. [5] К тому времени пели её уже давно не под струнный саз, а под аккордеон, гитару, и даже смешивали с электронной музыкой.

 «Хороший хорват должен наслаждаться хорватской тамбурицей, хороший мусульманин обязан знать боснийскую илахию, хороший серб должен знать сербские эпические песни».

Сербские гусле стали символом сербского героизма и серб, играющий на сербских гуслях, теперь знал о сербах намного больше, чем серб, который этого делать не умеет. Поэтому не важно, что играя на этом «патриотическом» инструменте, лидер боснийских сербов Радован Караджич пел нижним регистром голоса, а не верхним, как подобается петь настоящему исполнителю, и что пел он не очень хорошо —  гусли в руках Караджича придавали ему нужный «сербский» вид, делая его героем и лидером, знающим историю и культуру своего сербского народа, и поэтому достойным власти над ним. [6] Впрочем, необязательным условием являлось и доказательств того, что инструмент на самом деле принадлежит одному народу. Гусле были сербскими, хотя на них неплохо играли, например, и хорваты из Герцеговины, для которых инструмент также являлся народным достоянием. «Исключительно хорватским достоянием», конечно. 

Традиционализация за пределами Балкан

Подобные практики принимались не только по отношению к народным инструментам и не только на Балканах. По словам Эрика Хобсбаума в его введении к книге, положившей начало изучению процесса изобретения традиции, история - это тщательно выбранная и представленная особым образом информация, «отобранная, написанная, проиллюстрированная, популяризированная и в установленном порядке доведённая до людей теми, кто и должен все это делать». [7]

Рудольф Браун исследовал развитие швейцарского национализма. Он описал, как уже существующие и ранее традиционные практики были модернизированы, ритуализированы и институционализированы, чтобы служить новым национальным  целям. Традиционный песенный фольклор был пополнен новыми песнями, многие из которых были сочинены школьными учителями, легко запоминались и использовали патриотическую риторику. Таким образом, адаптация старых моделей совершается через использование изобретённых традиций нового типа для достижения новых целей.

Традиционализация снаружи

Есть и ещё одна проблема, возникающая во время этого процессе — это упрощение огромного количества причин конфликта и, как результат, тенденция преувеличения роли культурных различий. Многие журналисты и академики довольно часто упрощали конфликт, выделяя и преувеличивая культурные, исторические и религиозные разногласия «искусственно созданного государства». Именно искусственность этого государства и представлялась как одна из главных причин исторически неизбежного развала, создавая впечатление, будто все остальные государства, включая государства, сформированные самим развалом Югославии, были созданы самыми что ни на есть натуральным путём, с натуральными границами и одной натуральной, гомогенной нацией.

Традиционализация балканского общества шла не только изнутри. Её отлично поддерживали и использовали все западные СМИ как во время, так и после конфликта. Это обычно происходило с привкусом некой формы европоцентризма или навязанной балканизации, где в якобы неизбежной войне на стыке Востока и Запада воевали «менее развитые» народы на диких Балканах, и именно это являлось главной причиной конфликта, остановить который было невозможно. Влияние других сил на этот конфликт вспоминалось на тот момент довольно редко. Балканцы воевали потому, что они были балканцами. Это была их история, за которую они сами отвечали, и в этой истории на протяжении веков якобы участвовали только сами балканцы. Учитывая это, среднестатистическому жителю «цивилизованного» не балканского мира не оставалось ничего, кроме как смириться с ситуацией и со стороны наблюдать за кровавыми событиями, заранее не забыв запастись попкорном.

Конечно, не стоит полностью отвергать влияние исторических разногласий, местной культуры или традиции на балканские конфликты, но в лучшем случае такие теории сильно упрощены. Традиционализм и консервативное общество на Балканах не были главными причинами  «неизбежного» Югославского конфликта. Скорее, Югославский конфликт, со всеми его многочисленными причинами, среди которых не последнее место занимали экономические и политически изменения на Балканах и на мировой политической арене, стал отличной платформой для роста традиционализма, многие аспекты которого были вымышленны и преувеличены.


Автор: Ева Самсонова




E S