Как нас разрушает «идентитет»

Толкование сербско-албанских отношений в Косово по-прежнему опирается на конструкт о многовековом этническом конфликте и желании территориального господства. Тем не менее, если принять во внимание политические и экономические изменения последних десятилетий, перед нами открывается картина преимущественно социально мотивированного восстания населения Косово, циклически повторяющегося в периоды экономического кризиса.



Авторы: Марьян Ивкович, Тамара Петрович Трифунович, Срджан Проданович.

Мысли о «косовском вопросе» ставят перед нами серьезную и трагичную проблему. Трагичная она хотя бы потому, что каким бы сметливым вы себя не считали – вы вновь и вновь будете встречаться с призраками «исторических необходимостей». С начала девяностых в обществе закрепилась идея «либерально-капиталистического эпилога» человеческой истории, где «национальный интерес» стал недостижимым и ключевым фактором политической жизни. Поэтому даже до недавнего конфликта в общественном сознании уже глубоко засела смутная интерпретация конфликта как «вековой вражды между албанцами и сербами». Данный дискурс на сегодняшний день является одной из главных иллюзий, удерживающих нас в неволе «мрачного настоящего» – настоящего, в котором все «простые граждане» региона страдают от высокого уровня безработицы, низкого уровня жизни и общей политической апатии. Ловушка времени без прошлого и настоящего находится в основе трагедии, которая проявляется каждый раз, когда мы вновь пытаемся заговорить о Косово. Означает ли это, что мы уже не в состоянии предложить альтернативного анализа и избежать «исторических необходимостей»?   

Одним из выходов из ситуации могла бы стать дискурсивная диверсия, заставившая бы нас взглянуть на священное величие нашей истории и «национальных интересов» как на мирскую и банальную повседневность.  Другими словами, для альтернативного взгляда на проблему придётся признать, что утверждения о многовековом конфликте национальных интересов в Косово и безжалостно проталкиваемые СМИ геополитические анализы – довольно качественные формы манипуляторного «обрамления» множества других проблем (таких как состояние инфраструктуры, коммунальные проблемы, образование итд.) Сделав этот шаг, можно оказаться в странном мире, где «местные новости» стали важнее «национальных». Но не стоит сомневаться: суть предлагаемых нам различными экспертами и аналитиками анализов как раз в том, чтобы отвлечь внимание от повседневной жизни, которую мы строим сами, и не допустить демократической проверки обоснованности решений самого правительства. С другой же (теоретической) стороны монеты, внимание к конкретным проблемам может подчеркнуть и структурные процессы, которые легко забываются, когда на 
социальные проблемы смотрят свысока.

Забытая история косовских протестов

Для широкой публики главными событиями в современной истории для обоих народов безусловно стали демонстрации в Косово в шестидесятых и восьмидесятых годах. Но и тут ключом для интерпретации протеста стал тезис о двух конфликтующих национализмах и их борьбе за территорию. Для одних – это сербский централизм, «неоколониальные претензии» и доминирование над албанским меньшинством в Сербии как федеральной единицы Югославии. Для других – любой протест албанцев был «албанским сепаратизмом» и желанием доминирования над сербским меньшинством внутри самой провинции. 

Но если взглянуть поближе, большинство протестов (в 1968-ом, 1981-ом и в 1989-ом) предшествовали серьезному экономическому кризису, который обычно приводил к снижению покупательской способности большинства граждан, усилению классовой стратификации и формированию так называемой «красной буржуазии». Никто не спорит, что упадок уровня жизни порождал и разные виды «национального пробуждения». Проблема в том, что данное толкование полностью игнорирует тот факт, что один из главных принципов легитимности системы основывался на том, что в социалистическом обществе явления стагнации и класса существовать не должны были вообще.

Ответы на парадокс следует искать в специфике югославского пути к социализму, в том числе и в эксперименте с либеральной экономикой, создавшем в результате нестабильную систему и концентрацию ресурсов в руках меньшинства (ресурсами не обязательно должны были быть деньги, но и привилегированное положение политического и экономического руководства внутри самоуправленческой структуры). Кроме того, если обратить внимание на реформы с середины шестидесятых годов, то станет заметно, что социалистическая элита, судя по всему, считала, что любые социальные и экономические проблемы нужно решать адекватной либерализацией экономической и политической сферы. Следовательно, с точки зрения правящих структур, сохранение собственного привилегированного положения, идеологически основанного на формальном эгалитаризме социалистического общества, напрямую зависело от способности придавать любому социальному бунту против растущего неравенства не-эконмический окрас.

Так протесты в Косово стали образцом албанского национализма, хотя кроме вышеупомянутых этнических компонентов, компоненты протеста безусловно были и экономические. От 1964-го до 1965-го, за несколько лет до протестов, югославское правительство провело ряд экономических реформ для интеграции югославской экономики в мировой рынок. Дело дошло и до либерализации тарифов. В связи с ростом объёмов экспорта, динар девальвировался по отношению к доллару, что в конечном итоге привело к существенному росту розничных цен. Последствия этих изменений в первую очередь отразились на уровне жизни. Начиная с реформ шестидесятых, рост автономии предприятий в самоуправленческом социализме был на руку как более богатым федеральным единицам и регионам, так и сокращающемуся числу всё более богатых политиков и технократов.

Не стоит забывать, что именно социальный бунт против красной буржуазии и был одной из главных причин демонстраций в Белграде в этом же году. Но в то время как белградским студенческим демонстрациям придавалась важность и обоснованность критики социальной ситуации, события в Косово трактовались исключительно как националистические. Трудно представить, что направленные на изменение всей социальной структуры и избавление от «красной буржуазии» лозунги в Белграде носили исключительно местный контекст, и что в Косово его не было совсем. Косово, в конце концов, был одним из наименее развитых регионов в бывшей Югославии и неэгалитарные последствия югославского эксперимента с экономическим либерализмом сильнее всего ощущались именно там. Но из-за потенциальной структурной связи между двумя бунтами, правящая верхушка уже стремилась сохранить своё привилегированное положение, разработав новую технологию управления, где социальные проблемы рассматривались исключительно в контексте национальной идентичности и национальных интересов. Так одновременно достигались две важные цели для сохранения власти: любой потенциально опасный социальный протест, который мог поставить под сомнение легитимность власти, легко дискредитировался как очередное проявление «контрреволюционных» шовинистских тенденций, в то время как «во имя справедливости между народами и народностями» можно было продолжать с либеральным экспериментом самоуправленческой фрагментации общества, увеличивающей концентрацию ресурсов в руках меньшинства.

Стратегия социалистической элиты начала формироваться ещё в шестидесятых, а «этнический» подход к серьёзным социальным проблемам стал неотъемлемой частью институциональной системы и уже в 1974-ом году получил и свой конституционный фундамент. Экономическая либерализация делала возможным интенсивное сотрудничество с международными кредиторами (в первую очередь МВФ). С конца семидесятых и в начале восьмидесятых годов, Югославия подписала шесть соглашений по кредитам, из которых кредит в 1928-ом году стал самым крупным кредитом, который МВФ вообще когда либо давал любой стране на тот момент. Стоит отметить, что именно в этот период формировался неоклассический экономический подход, именуемый сегодня неолиберализмом, в основе которого лежало сокращение государственных расходов и социальной поддержки, и магические возможности рынка для политической стабильности и социального развития. Из-за своей открытости капиталистической системе, Югославия была уязвима перед новым духом времени.

Тут появляется пространство для альтернативной интерпретации ещё одного события, часто называемого ярким выражением национализма: демонстрации в Косово в 1981-ом году. За первые два года восьмидесятых успел произойти тот самый «процесс стабилизации», который многие сегодняшние «ответственные и основавшие государства» политики называют мерами жесткой экономии. Не удивительно, что за ним (вновь) последовал рост розничных цен, рост безработицы (прежде всего повлиявший на молодёжь) и падение стандартов.  В марте того же года, группа албанцев в Приштинском университете начали протест из-за плохих условий в общежитии и столовой, а также из-за отсутствия перспектив у социалистической молодёжи провинции. Как и в 1968-ом, центральные и провинциальные власти полностью проигнорировали экономические аспекты проблемы и охарактеризовали протест как националистическую контрреволюцию. Решением для кризиса вновь стали «экономические либеральные реформы». В 1981-ом году член Президиума СФРЮ и Союза коммунистов Югославии Фадиль Ходжа, который к концу десятилетия станет одним из ключевых представителей албанского сепаратизма в глазах сербского населения, скажет, что социальные проблемы...

«должны решаться не вандализмом, разгромом национального достояния, построенного руками трудящегося народа, и не враждебными и националистическими акциями, а общими усилиями всех народов и народностей Косово в борьбе за повышение производительности труда, для осуществления мер по стабилизации экономики…»

Социальное возмущение албанского населения Косово, выраженное протестами в Университете Приштины, было лишь признаком экономического и политического кризиса, который вскоре потрясёт всю бывшую Югославию. Но прогрессивный либерализм сказался на дискурсе о социальных проблемах. До падения Берлинской стены, югославское общество оказалось в специфичной ситуации: «простые граждане» всё чаще стали воспринимать безработицу, рост цен и отсутствие перспектив как результат фиаско «братства и единства».  Но главные изменения произошли, пожалуй, в рядах самой элиты. Часть руководства со стороны Анте Марковича высказала мнение о том, что рыночные реформы можно осуществить, не потеряв контроль над ростом этнического национализма. С другой стороны находилась част элиты во главе со Слободаном Милошевичем, для которой сама идея либеральной экономической реформы была неразрывно связана с ярко выраженным проявлением националистической идеологии. Либеральный эксперимент самоуправления оказался на стороне последних, потому что серьезные социальные проблемы трудящихся и так уже десятки лет упрощали до «идентичности», а любую форму недовольства насильно заталкивали в домен национализма.

Так мы приходим к историческому моменту рождения первых «необходимостей» в отношениях сербов и албанцев: зловещих протестов 1988-го года. Власть Милошевича в КП Сербии через СМИ уже подпитывала общество национализмом, концентрируясь на власти албанского большинства в провинции и якобы несправедливого статуса Сербии в федерации в рамках правовой базы Конституции 1974-го года. Недовольство проявлялось на вид спонтанными протестами сербов и черногорцев, кульминацией которых стал митинг в честь Братства и единства в районе Ушче в Белграде. С идеологической точки зрения, события происходили на основе так называемой анти-бюрократической революции, которая и в названии и по содержанию играла лишь относительно дополняющую роль к доминирующему неолиберализму.

«Поэтому реформа, товарищи, должна в первую очередь избавить нас от иллюзий, что политические элементы общества могут успешно управлять экономическими процессами и отношениями путём плановой экономики (…) Приятие решений в процессе производства должно вернуться в руки непосредственных производителей и их компаний, с их мотивами и интересами, способностью встречаться лицом к лицу с рисками, с конкуренцией и с другими определёнными и неопределёнными явлениями рыночной экономики, частью которой мы являемся.»

Условием для реформ, которые смогли бы вытащить Югославию из кризиса, была централизация, к чему и так уже стремилась часть сербского руководства и интеллигенции. Благодаря националистической мобилизации, пространства для социального бунта, который не должен был быть этническим, для большинства «обычных» игроков уже не было, о чем свидетельствуют албанские протесты в поддержку провинциального руководства партии в ответ на политику Милошевича.  

Выводы: подрыв оптимизма

События 1988-го года и последующих лет сокрушили (по крайней мере временно и надолго) любую надежду на то, что албанцы и сербы смогут создать общий словарь для обозначения конкретных социальных проблем универсальными основами, не имеющими отношения к национальной идентичности. По мере того, как проходят годы и решаются потребности в национальных государствах, реальность балканской повседневности всё чаще намекает нам о том, что главным виновником кризиса, национальных магнатов и бедности уже вряд ли можно назвать лишь «другую» нацию или этническую группу.  Поэтому взгляд на многострадальную историю не должен быть недальновидным. Придётся выйти из крови и преступлений и встать лицом к лицу с не менее «тяжелой» части – а именно к историческим моментам сотрудничества– или хотя бы возможностью сотрудничества – ради справедливого общества. Многие будут называть нас наивными и оптимистами, но лишь отказ от преподносимого нам сегодня как «очевидное», сможет вытащить нас из не имеющей альтернативы конфликту трагедии.

Перевод: Ева Самсонова









E S